Таня хомич овруч девушка знакоми любви

Постижение азбуки (Аркадий Безрозум) / Проза.ру

LAYOUT Tatiana Lapina STYLE EDITOR Tom Birchenough TRANSLATION .. The hero in love portrayed by Cornwell is gently praying for his “sweetest girl” to come были близко знакомы, и Джоан вдохновила его на написание 76 сонетов. Овруче. Прошу принять уверение в моем совершенном почтении и. Вся семья была в сборе: отец, мать, две девушки и маленький мальчуган. Ведь у предателя все строится на шкурных интересах: вчера клялся в любви, а сегодня С нами шло несколько местных жителей, которым знакомы были здесь вместе с вновь прибывшими в лагерь, я указал на них Тане. Хомич Владимир Николаевич Чортков Авиатехника в полках: Овруч - УТИ МиГ, Чортков - МиГР, ЯкПП, СуМП, .. внуки): жена Ирина Леонидовна, дочь Любовь Род занятий в настоящее время: в/ч , воинское звание: лейтенант Семья (жена, дети, внуки): Жена Таня, сын Дима Род.

Его главной примечательностью являлось бывшее княжеское имение с парком, занимавшим 75 гектаров. Редкие сорта деревьев и кустарников там исчислялись десятками и сотнями.

В центре парка возвышался возведенный итальянскими зодчими удивительной красоты дворец с изящными колоннадами из тесаного гранита. Южное подножье парка омывали два широких пруда. Неподалеку от дворца его хозяйка построила гимназию. Педагогов, как было принято, приглашали из центра страны. Полученным у них образованием гордились и родственники по линии моей бабушки Баси. В начале тридцатых годов они убежали от погромов в Москву. Вслед за ними туда же отправились две дочери и три сына моей бабушки.

В сложные времена родственников по отцовской линии прятали друзья-украинцы. Когда закончилась коллективизация, мой будущий отец Мотыль приобщился к агрономии в одном из колхозов. На работу он ездил на персональном гужевом транспорте — маленькой двухколесной бричке.

У младшей дочери бабушки Фани московская карьера не сложилась. Выписалась она очень ослабленной и была вынуждена вернуться к маме, потому что в родном доме и стены помогают.

В Красном Фаня и поправилась, и заметно похорошела. К красивой девушке из приличной семьи уже давно присматривался проживавший по соседству двадцатисемилетний Мотыль. Красиво ухаживая за ней, он приступил к строительству дома на огороде мамы. Свадьбу сыграли в году. Через девять месяцев появился на свет я, а двумя годами позже — моя сестра Нелька. На работу отец уезжал ранним утром и возвращался поздним вечером. В рабочие дни дети его не видели. Зато в субботние вечера мы наряжались в лучшие одежды и уходили на традиционный ужин к Нухему, набожному старшему брату отца.

Когда мама пошла на работу, меня с Нелькой передали на попечение бабушки Баси. Она была очень маленького роста, но это не мешало ей представляться нам в образах и великанов, и силачей из сказок, захватывавших дух. С бабушкой Басей мы уходили на многочасовые прогулки в дивный парк. Отца сразу призвали на фронт, а в первых числах июля к нашему дому подъехали две телеги, груженные домашним скарбом. Он принадлежал семьям брата отца, хромого от рождения летнего Арона и их летней сестры Бейлы.

Лошадьми управляли ее муж Янкель и Арон. С ними были летняя мама отца Ципра, дети, учащиеся старших классов средней школы — по трое в каждой семье. Бабушка Ципра уже давно ходила, опираясь на палку, и потому она, единственная из взрослых, сидела в арбе. Так называли большую телегу, запряженную двумя лошадьми.

Меньшую одноконную телегу догрузили нашими узлами. Они были заранее собраны мамой и бабушкой Басей. Нашу трехлетнюю Нельку усадили рядом с бабушкой Ципрой, и мы отправились в путь. Шагавшая рядом с мамой бабушка Бася крепко держала меня за руку. Впереди нас изредка перебрасывались короткими фразами мои двоюродные братья, сестры и их родители. Так нам предстояло преодолеть пешком почти километровую дорогу до Донецка — тогда город Сталин.

Там проживала семья старшей дочери бабушки Ципры. У нее планировалось дождаться решительной победы доблестной Красной армии не отвергалась вера и в такую идею, внушенную нам довоенными радиопередачами или, объединившись вместе, драпать далее, за Урал. На главном тракте я почувствовал себя щепкой, которую нес в неизвестность многотысячный живой поток. В нем голосили люди, мычали коровы, ржали лошади и повизгивали несмазанными колесами телеги. В некоторых из них везли даже заполненные курами клетки.

На четвертый день нашу колонну атаковали немецкие самолеты, которые забросали ее фугасками и обстреляли из пулеметов на бреющем полете. Пострадавших было много, но нас пронесло.

На протяжении последующих дней атаки повторялись. И тогда мы оставляли телеги на дороге и разбегались в лесополосы и неубранные кукурузные поля. Правда, у меня и там зубы выстукивали чечетку от страха. В начале второй недели, прячась в укрытии, бабушка Бася вспомнила, что в панике мы забыли в телеге Нельку.

Конечно, она бросилась к ней, не задумываясь об опасности. Тем не менее, возвращаться с ребенком сквозь огненный шквал бабушка не решилась. Спрятаться под арбой ей показалось целесообразней. В те минуты рядом взорвалась фугаска, и испугавшиеся взрыва лошади дернули телегу, колесо которой наехало на голень левой ножки Нели.

От невыносимой боли девочка не переставала плакать, но, к счастью, дядя Арон разыскал фельдшера в ближайшем попутном селе. Немолодой мужчина, с лысиной во всю голову, оказался хорошим специалистом и замечательным человеком.

Заявление фельдшера в той обстановке погрузило всю родню в тяжелое молчание. Его нарушила бабушка Бася: Бог их сберег от осколков под телегой, а могли ведь и погибнуть от такого обстрела. Разумеется, все тогда разговаривали на идиш, но я, обрусевший человек, его, конечно, не воспроизведу, хотя многие фразы той поры звучат в моей памяти и. А тогда, перед тем как распрощаться, родственники быстро сняли остатки своих вещей с одноконной телеги.

Кто же мог такое предусмотреть? Я его очень просил сделать для вас все возможное. Затянувшееся на месяц лечение удалось: Нелька даже не хромала. А вот догонять родственников было уже поздно, потому что штурмовые группы оккупантов появились в соседних селах. В связи с этим фельдшер Мыкола и его жена Пелагея предложили нам перебраться в большой погреб их дворового сарая. Там мы находились около двух лет.

Жили впроголодь, как и сами хозяева, которые еще и подвергали себя смертельной опасности за то, что прятали евреев. Волнения за себя и за них резко усилились, когда Пелагея появилась перед нами в ночной сорочке посреди ночи. Глаза ее были воспалены, в дрожащей руке еле светилась масляная лампадка. Но почему в этой жуткой сырости, а не рядом с моей теплой постелью? На наше счастье, через несколько минут прибежал в белых кальсонах взволнованный фельдшер Мыкола.

Он взял жену под руку и увел, почти силой. Утром хозяин пояснил, что у Пелагеи уже давно не было таких срывов — после смерти единственного ребенка еще в молодости, что само по себе было очень опасно в той обстановке.

На следующей неделе фельдшер перевез нас в соседнее село к своим хорошим друзьям. И здесь немолодая супружеская пара прятала нас в погребе дворового сарая. Для его проветривания днем хозяева на пару часов приоткрывали входную дверь. Вот к ней я и подкрадывался, чтобы увидеть сквозь щель, что происходит на белом свете.

А там, после дождливой осени, замерзшую землю припорошил белый-белый снег. Ему не могли нарадоваться и впервые увидевшие чудо природы котята. Как они кувыркались на глазах у сидевшей на пеньке матери. Мое же сердце рвала на части зависть на свободу маленьких животных. В отличие от меня, их вовсе не волновала возможность появления в любую минуту немецкого солдата или полицейского. Нового высокого и очень худого хозяина называли дидом Панасом.

Под его большим и острым кадыком отвисала тонкая, иссеченная морщинами кожа. Приходил и он к тому же месту с охапкой коротко напиленных чурок. Каждую из них он выставлял на пеньке и, смачно крякнув, с легкостью раскалывал пополам топором. Труднее давался сбор поленьев с земли. Так давала о себе знать скудная пища военных лет. Штаны-то на мне опять триснули! Ты что же гнилыми нитками зашила их в прошлый раз! В последнее время, в результате присоединения к войне против Гитлера немалых сил Англии и Америки, хваленое войско вермахта крошилось как мел.

Рухнула система его централизованного снабжения, и падшие духом солдаты все чаще приходили за куском хлеба во дворы сельчан. Нам бы кто принес чего-то поесть, — мастерству деда в изображении невыносимых страданий мог бы позавидовать и профессиональный актер. Появлявшийся вслед за ним противный, до удушья, запах заставлял фрицев задерживать дыхание. Притом они с отвращением отворачивали перекошенные физиономии и уходили в соседние подворья.

В марте года войска Красной армии очистили территорию Украины от оккупантов. Не зря я ежедневно молилась за всех нас, — сказала бабушка Бася, когда все мы вышли во двор к старому пню. Мне тогда захотелось прыгать от радости, как это делали котята, но отвыкшие от движения ноги так ослабли, что казались не моими.

Диду Панасу, смелому и доброму весельчаку, мама подарила нашу единственную ценность — новые хромовые сапоги моего отца.

Они были пошиты перед самым началом войны, и мы берегли их, как зеницу ока, к возвращению солдата. При вручении подарка деду я не сдержал слезы. Тогда я, конечно, не предполагал, что моего отца уже не было в живых. Мы узнали об этом позднее от его однополчанина.

Он и рассказал о тяжелом бое под Ровно, где их пехотный батальон был изначально обречен на гибель из-за отсутствия боеприпасов. Вырваться из окружения удалось лишь считанным бойцам.

А пока мы более суток добирались до Красного пешком и на воинских попутках. Здесь, на месте двух оставленных нами домов, мы обнаружили только груды развалин. Целой осталась лишь часть глинобитного дома бабушки Ципоры. Две его комнатки и кухню занимала женщина с подростком, по разрешению оккупационных властей. Нас они не встретили с распростертыми объятиями. Она появилась в местечке несколькими днями раньше нашего приезда.

Ее же люди помогли нам оформить заявление в суд. Разбирательство продолжалось больше недели и закончилось в нашу пользу. Почти три года оккупации местечка обернулись трагедией для 5-ти тысяч евреев, которые составляли половину местных жителей. Оставшихся здесь стариков, женщин и детей загнали в обнесенное колючей проволокой гетто.

Туда же свезли еще 5 тысяч евреев из соседних местечек. Всех их гитлеровцы и их пособники из местного населения расстреляли и зарыли в огромных рвах на северной окраине городка. А в Донецке, как мы узнали позднее, трагически погибли бабушка Циля, с семьями моего дяди Арона и тети Бейлы. Выбраться оттуда им не удалось. Они попали в гетто. Всех его мучеников бросили живыми в шурф шахты бис.

Так погибли 11 самых близких и преданных нам родственников по линии отца. Остаться в живых удалось лишь его сестре Соне, с мужем и тремя дочерями. Из своего дома они сбежали в сельскую местность до прибытия краснянского обоза. Там и они провели все годы оккупации в погребах отважных приятелей. История одиннадцати безвременно оборванных жизней — это моя немеркнущая память, это моя незатихающая боль.

Чем больше времени отделяет меня от неслыханно жестоких преступлений фашистов и их пособников, тем более величественным представляется мне подвиг тех простых людей, которые, рискуя жизнью, укрывали евреев в погребах своих домах. Летом большинство мужчин страны все еще оставались на фронте. Разборкой завалов в Красном занимались женщины и дети старшего возраста. Киркой и лопатой пришлось поработать и моей маме. А чтобы нам не умереть от голода, ей приходилось еще и стирать белье, и вскапывать огороды в относительно зажиточных домах.

Так его называли потому, что по средам и воскресеньям он собирал продавцов и покупателей даже из дальних сел района. Я и сегодня удивляюсь сельчанам, которые проходили пешком 10 и более километров в один конец, с нелегкой камышовой сумкой за спиной. Бабушка Бася к базарным дням готовились серьезно. В мой наплечный мешок она насыпала 50 стаканов соли, а сама становилась в торговый ряд всего с пятью-семью стаканами. Так ей было намного легче сбежать от милиционера, который вылавливал спекулянтов.

За тяжкое преступление можно было схлопотать пять лет тюрьмы. Во избежание беды, я с мешком стоял поодаль и наблюдал за обстановкой.

Уходил и я подальше от лиха. Частная торговля на большом базаре набирала силу от месяца к месяцу. Теперь там можно было купить и вязку дров, и поросенка и корову. В базарные дни вымощенная гранитным камнем главная улица наполнялась звоном лошадиных подков и металлических ободьев колес.

Все остальные торопились в торговые ряды. Закусывали краюшкой хлеба с тонким, почти прозрачным кусочком сала, но большей частью, просто рукавом. Ясно, что этого тоже нельзя было делать, но все же бутылкой хорошей самогонки было легче откупиться от милиционеров. Честно говоря, мне они были не страшны, в сравнении немцами и полицейскими, от которых мы еще недавно прятались в сырых и темных погребах. Это были возвращавшиеся из госпиталей тяжелые инвалиды войны.

Их, конечно, было по-человечески жаль, но вот они, сильно перебрав, набрасывались на прохожих, даже не знаю, за что, и тогда все синее поднебесье зачернял неслыханно грубый мат с треском разломанных об землю костылей. К таким сценам было трудно привыкнуть, а они уже разыгрывались и в центре местечка.

А вот здесь все могло завершиться еще и битьем оконных стекол в еврейских домах, словно их хозяевам было мало недавно пережитого. Так устрашали тех из них, которые спаслись от расстрелов, а сейчас изобличали фашистских прислужников на судебных разбирательствах в качестве свидетелей.

Всех нас особенно встревожило убийство самого активного из них Янкеля Фридмана, председателя малочисленной еврейской общины. На рассвете постучали в окно его дома, а затем, когда Яков появился в нем, с лампой в руке, убийца несколькими выстрелами из пистолета расстрелял его в упор.

Осенние месяцы года я уже совмещал торговлю на базаре с занятиями в первом классе. Тетрадок у нас не было, и нам приходилось учиться писать на газетах. Чернила делали из сока ягод бузины, которые зимой превращались в лед в не отапливаемых классах. Их мировоззрение сформировали 3 года оккупации. Среди нас они составляли треть учеников класса, и были на особом учете у учителей.

Тогда учительница повела всех нас в парк на экскурсию, вместо третьего и четвертого урока. В школу большинство из моих соучеников возвращалось с каким-нибудь сувениром. В моей руке было небольшое рябенькое яйцо, которое я нашел в птичьем гнезде, изрядно исцарапавшись в колючих зарослях шиповника.

Тяжело давшуюся находку мне захотелось подарить девочке, которой симпатизировали все мальчишки. Капризуля же демонстративно отворачивалась от меня и тогда, когда мы вернулись в класс. Здесь она сидела за соседней партой, впереди меня, а мой разум затмила горькая обида.

Толкнув соученицу в спину, я дождался, когда она обернулась, а после этого резко замахнулся на нее рябеньким яичком, чтобы просто испугать и не более. Разумеется, я и не помышлял бросать его, но в моих пальцах осталась только тоненькая скорлупа, а все ее содержимое оказалось на шелковистых волосах аккуратной головки. С нее клейкая маслянистая жижа стекла на личико мраморной белизны и смешалась с крупными бисеринами слез.

В ту же минуту раздался звонок на урок. В распахнувшихся дверях появилась и без того злая учительница. С ее-то опытом потребовалось немного времени, чтобы оказаться именно у наших парт. Исключение из школы на три дня я воспринял в качестве заслуженного наказания, а когда вернулся на занятия, то еще долго опускал глаза под взглядами своих соучеников.

Но больше всего я стыдился отчима, недавно демобилизованного боевого старшины. Верность решения подтверждала и моя отвратительная выходка. Далее все покатилось снежным комом. Наша учительница, уходя на перемену, нередко оставляла на своем столе классный журнал.

Тогда это была разграфленная ею тонкая ученическая тетрадка. Гена, огненно рыжий переросток почти двухметрового роста, привязал к журналу мышь-полевку, и она дергалась в паническом страхе, чтобы освободиться.

Журнал мелкими рывками полз по столу на глазах изумленной учительницы, и дети встречали ее приход с перемены, невероятным хохотом и визгом. В состоянии такого гнева я ее еще не. Не намного спокойнее учительница отреагировала на другой выпад Гены, когда он смешал с едкими фиолетовыми чернилами меловую пудру и намазал ею ту часть моей парты, на которую учительница любила опираться.

И в этот раз Мария Ивановна тоже предстала со мной перед директрисой. Нос и щеки учительницы были фиолетовыми из-за того, что она не раз их касалась в ходе урока. Перехода от нее в 5-й класс я еле дождался, но, оказалось, что радовался напрасно.

Уроки Евгения Ивановича проходили скучно. В классе стоял шум. А между тем, учитель заслуживал лучшего отношения хотя бы за то, что руководил кружком художественной самодеятельности и являлся редактором популярной школьной стенгазеты.

Внимание детей к ней больше всего привлекали карикатуры с едкими эпиграммами на нарушителей дисциплины. Едкий юмор вызывал ответную реакцию у учеников. В моем классе ее выразили невероятной силы мычанием сомкнутыми губами в начале урока, в ходе переклички.

Учитель сразу понял, что это провокация. Тогда он отодвинул журнал в сторону и велел нам положить тетради с домашним заданием. Сам он встал со стула и пошел вглубь класса. А мычание стихало по мере приближения учителя и крепло с новой силой за его спиной. Евгений Иванович машинально рванулся назад, потом снова вперед, что вызвало еще и громкий хохот учеников.

По ту сторону фронта (fb2) | КулЛиб - Классная библиотека!

Игра в кошки мышки закончилась тем, что учитель подошел к моей парте, схватил меня за ухо и громко выкрикнул: Вон там твое место! Когда Евгений Иванович вернулся за свой стол, я оказался за его спиной, рядом с классной доской. Ее удерживали две деревянные стойки, на которых доску можно было поворачивать вокруг своей оси. Боль незаслуженной обиды разрывала мою грудь. Почти не соображая, я взял кусок мела и стал быстро рисовать на обращенной ко мне стороне доски огромную фигу.

А учитель закончил перекличку и приступил к опросу учеников. Он и в это время продолжал медленно вышагивать в проходе — вперед и. Когда изображенная мной фига заполнила всю тыльную сторону, а Евгений Иванович оказался спиной к доске, я повернул ее к классу. Оглушительный взрыв смеха учеников взорвал тишину. Его маленькие глазки пронизывали меня насквозь, но доска к тому времени была уже в исходном положении.

Потеряв страх, я трижды успевал ее поворачивать в сопровождении невероятного хохота, когда Евгений Иванович снова оказывался спиной ко. Наши взгляды встретились на четвертом развороте. Возвращать доску в исходное положение уже не имело смысла. К началу следующего урока за партой, за которой я уже давно сидел, в порядке наказания, в одиночестве, оказалась Люда Полищук. Симпатичная малоразговорчивая девчонка, с пухлыми губками, одевалась заметно лучше своих соучениц.

Я сторонился и ее, после неудачи с рябеньким птичьим яйцом. После звонка на урок вошла учительница истории. Она, в отличие от англичанина, умела удерживать дисциплину всего лишь нахмуренным взглядом. Сейчас она направила его на нашу парту. Вернись, — прозвучала негромкая, но твердая команда. Такое поведение соученицы я тогда мог объяснить только тем, что ее папа работал директором довольно крупного завода по переработке и консервированию мясопродуктов и овощей.

Отвесить поклон такому человеку на улице спешили все встречные прохожие, но лишь единицы из них были удостоены едва заметного ответного кивка. К пониманию таких тонкостей я пришел намного позже, зато в тот день я впервые вернулся со школы с ощущением победителя в борьбе за справедливость.

Мама с отчимом, в отличие от Люды, вовсе не верили в мою непричастность к школьным приключениям. Однажды занятия нашего 5б класса перенесли в школьный клуб. Учителя ругали дожди, но им помогали и наши переростки. Этот секрет так и остался нераскрытым, а вот меня в очередной раз подставили и в новом месте еще до того, как там начался первый урок.

В клубе неугомонные переростки сразу взломали шкаф с реквизитом драмкружка. Они неистово разбрасывали сложенные на полках головные уборы, бороды, парики, а затем примеряли их на себя под смех одноклассников. Я знал, чем это могло кончиться для меня лично, а поэтому отдалился от всех за учебником на дальней парте Только и там Петька подкрался ко мне из-за спины и нахлобучил на мою голову фуражку офицера СС с фашистской кокардой.

Большой головной убор упирался в мои оттопыренные уши и закрывал. Я безуспешно сопротивлялся придерживавшему мои руки коренастому переростку, который тогда еще и выкрикнул изо всех сил: На возглас Пети повернулись все одноклассники. От их смеха задрожали стены. На шум и примчался учитель английского, с красной повязкой дежурного по школе на рукаве. Руководитель драмкружка, конечно, чуть не задохнулся от злости, когда увидел, что его подопечные вытворяли с реквизитами, которые он выискивал с невероятными трудностями.

Об этом я могу только догадываться, но сам Евгений Иванович тогда завел мою руку за спину, как это делали милиционеры, и в таком виде, с висевшей на моих ушах форменной фуражкой, доставил меня в кабинет директора школы.

В сталинские времена такие слова серьезно настораживали, кого бы то ни. Заявление о вступлении в партию отчим писал в окопах Сталинграда. И боевой старшина самым серьезным образом задумался о пресечении моих безобразий. Конкретные меры привели в исполнение за два дня до моего выхода на занятия. То декабрьское утро было холодным и дождливым. Парикмахерская находилась на главной улице городка и занимала небольшую комнатку, рядом с аптекой.

  • Постижение азбуки
  • По ту сторону фронта
  • По ту сторону фронта (fb2)

Мы здесь оказались первыми. Парикмахер, пропитанный запахами дешевого цветочного одеколона, поставил на подлокотники кресла доску и велел мне сесть на нее, чтобы ему было удобней.

Я увидел отражение не так уж и заросшего юноши в пораженном пятнами сырости и времени зеркале, когда на мне оказалась простыня не первой свежести. Мастер хитро улыбнулся и туго затянул на моей шее простыню. Затем, чтобы я себя не видел, он низко наклонил мою голову левой рукой. Правую руку, в которой защелкала и зажужжала машинка, парикмахер приставил к моему лбу.

Я и ахнуть не успел, как за считанные секунды в моих густых волосах пролегла широкая борозда до макушки. Это означало, что меня принудительно стригут на лысо, как барана! Вскипев от ярости, я спрыгнул с кресла, сорвал с себя простыню и с горьким плачем выскочил под проливной дождь. Дома только бабушке Басе удалось меня успокоить и отогреть горячим чаем с вишневым вареньем. Она же к концу дня отвела меня к другому парикмахеру достричься.

В школу я пришел в отвратительном настроении. На перемене я выбрал удобный момент и подкрался к Петьке, когда он оказался один за своей партой.

Для убедительности я коснулся его сопевших ноздрей кулаком свободной руки. С раннего детства я был вынужден научиться быстро, забывать обиды, а иначе можно было бы и умом тронуться, потому что их было так. К счастью, и отчим не относился к числу злопамятных людей. Я и в самом деле тогда окунулся по самые уши в пристройку разобранной на дрова в годы войны гостиной и замену протекавшей толевой крыши. Заодно мы привели в порядок и открытую веранду с сараем. А вскоре в нем появились корова с теленком и два десятка кур.

В уходе за ними мне труднее всего давалась доставка воды из неблизкого колодца. Чтобы наполнить литровую бочку, мне приходилось делать семь-восемь ходок с тяжелыми ведрами на коромысле.

Но я к этому привык, не без помощи бабушки Баси и Нельки. Мало того, я в новых условиях выкраивал часик-другой на библиотеку дважды в неделю, куда забегал за увлекательными книгами Валентина Катаева, Жюль Верна, Виктора Гюго и, конечно, Джека Лондона.

Бабушка Бася и тогда продолжала держать под контролем все сферы нашей жизни. Без нее отчима быстро уволили бы с должности начальника цеха по выпечке глазированных пряников.

К тому его бы привели его же рабочие, которые, по старой привычке, растаскивали масло, муку, сахар, пряники, как только начальник куда-либо отлучался. Бабушка Бася покончила с воровством, как только заняла место вахтера у входа в цех. Даже меня она однажды заставила вывернуть карманы наизнанку, хотя раньше я свободно выносил из цеха несколько пряников, когда приносил отчиму приготовленную мамой еду.

Она в то время ухаживала за недавно родившимся Димкой. Но недавнее пополнение ее состава требовало более существенного роста бюджета. И тогда та же бабушка стала продавать по вечерам конфеты с лотка возле кинотеатра.

Я и там оставался ее неизменным помощником. А как только мы привели в порядок свой дом, к нам в гости зачастила московская родня. В годы войны хлебнула горюшка и. Сестра мамы Маня бежала в в Сибирь. Там она похоронила мужа, а ее шестнадцатилетняя дочь Тая попала на пять лет в тюрьму за нарушение трудовой дисциплины военного времени: Средний из трех сражавшихся на фронте братьев мамы Наум получил тяжелое ранение в правую руку.

От автора Много написано о партизанах Великой Отечественной войны, и все-таки нужно писать еще и еще — слишком многообразны были формы партизанской борьбы, слишком многочисленны и различны отряды. В годы войны советский народ под руководством Коммунистической партии поднялся против захватчиков и показал всему миру непревзойденные образцы героизма, самоотверженности, патриотизма.

Каждый советский человек чувствовал себя обязанным помогать армии, отдавать все свои силы борьбе с оккупантами. Героизм стал нормой поведения советского человека. Волна народного гнева смела с лица земли захватчиков, осквернивших нашу Родину, разбила миф о непобедимости фашистских армий, нанесла сокрушительный удар гитлеровскому райху. Немалый вклад в дело победы над врагом внесли советские партизаны.

О них и говорит эта книга. Я хотел показать, как советские люди, находясь по ту сторону фронта, на временно оккупированной врагом территории, выполняли указания партии, создавая невыносимые условия для захватчиков и их пособников.

Я хочу поделиться опытом, рассказать, что сам видел и что сам делал. Наши отряды действовали в Белоруссии и в западных областях Украины, в Польше и Чехословакии; за время войны они совершили свыше пяти тысяч крупных диверсий в тылу врага, сами научились добывать тол из неразорвавшихся снарядов и авиабомб, сами конструировали мины.

Перед шоссейной магистралью Москва — Минск пролежали в кустах целый день и почти всю ночь: Только под утро движение прекратилось. Вышли к железной дороге на перегоне Борисов — Крупки и опять залегли, следили за поездами, дожидались ночи.

Но зато результаты сторицей вознаградили подрывников и за терпение, и за трудную дорогу: Группа вернулась обратно без потерь и в приподнятом настроении. Еще бы — первая железнодорожная диверсия!

Я уже упоминал о наших задачах: О партизанах мы услыхали от крестьян в первый же день пути и вскоре в лесу, недалеко от Череи, встретили целую группу народных мстителей — 18 молодых бойцов под командой лейтенанта Перевышко, перед самым началом войны окончившего минометное училище.

Около месяца они боролись с захватчиками в Толочинском районе и вынуждены были уйти оттуда, когда фашисты устроили на них облаву. Узнав о цели нашего похода, молодые партизаны присоединились к. Им это дело было знакомо: Дальше шли вместе, и, начиная с этой экспедиции, вся группа Перевышко стала частью Гурецкого отряда. Человек не всегда открывается сразу, иногда очень трудно найти ключ к его сердцу. Мрачно шагая рядом со мной, Перевышко долго отмалчивался, отвечая на мои вопросы односложно и подчеркнуто резко, но уж видно было, что в этой сумрачности, в этой резкости есть что-то нарочитое.

Он сдвигает брови, сутулится, что несколько скрадывает его высокий рост, встряхивает головой так, что непокорный черный чуб свисает почти до самых бровей.

Любителям коммуниЗЬМЫ посвящаю! Репрессии ученых - 1

Ему только что минуло двадцать лет, а хочется быть суровым испытанным воином, таким же, как отец. Единственный сын военного, командира части, он вырос где-то в Закавказье, немного избалован, иногда заносчив и излишне задорен, но отходчив, искренен и вовсе не так скрытен, как казалось на первых порах. Чувствовалась в нем порядочная начитанность, хотя он и не выставлял ее напоказ; в хорошем настроении хорошим друзьям он умел много и интересно рассказать. В военную школу он пошел со второго курса института журналистики.

Партизанская война захватила его своей романтикой, в хорошем смысле этого слова. Прямой и честный, смелый, иногда до безрассудства, он целиком отдался борьбе и, кажется, даже не понимал, как в такое время можно думать о чем-либо другом. Щербина К концу первого нашего совместного похода он начал глядеть на меня не так хмуро, отвечал охотнее, а иногда сквозь напускную суровость что-то совсем ребячье — наивное и радостное — вспыхивало в его глазах.

Обычно эго бывало тогда, когда заговаривал с ним боец из их же группы Саша Черпаков. Недолгая, но крепкая дружба связала их, на первый взгляд таких непохожих друг на друга. Черпаков, в противоположность Перевышко, был румян, неизменно весел, по-детски добродушен и прост.

Но ведь и у Перевышко под мрачной внешностью таилось такое же доброе и отзывчивое, золотое русское сердце. За это, должно быть, и прощали ему товарищи его резкость, задиристость, ненужную иногда насмешливость. Да и я, присмотревшись поближе, полюбил этого юношу со всеми его странностями, привязался к нему, поняв, что таким он и должен быть, что я уже давно и очень близко знаю.

Выбрали удобное, укрытое место у самой дороги и залегли, ведя наблюдение в обе стороны. И действительно, через несколько минут показались четыре машины — одна за. Когда до них осталось не более 25 метров, полетели гранаты, затрещал пулемет. Первая машина, потеряв управление, свалилась в кювет, остальные, не успев затормозить, наехали друг на друга. Еще три десятка гитлеровцев нашли себе могилу на белорусской земле. В одной из машин ехали штатские. Двое из них уцелели, и мы заинтересовались: Увели в лес и допросили.

Оказалось, что один из них крупный гражданский чиновник. С ним ехали его помощники, какие-то специалисты и охрана. Целью их путешествия были Видокский и Моисеевский спиртозаводы, совхозы и другие предприятия окружающих районов. Нервно поправляя седеющие, туго закрученные усы, стараясь не терять своей важности, чиновник объяснил нам через случайного переводчика его постоянный переводчик был убитчто он не военный, он просто приехал налаживать немецкое хозяйство и что наивная попытка задобрить нас!

А в это время один из партизан принес несколько оригинальных трофеев, взятых им при осмотре машин. Вот они какой груз везли!

Это были сравнительно небольшие вывески: Я не помню текста, но колючие и прихотливо завитые готические буквы под зловещим орлом со свастикой, фашистской эмблемой, поразили. Ясно представилась улица захваченного врагом русского города с такими вот гитлеровскими клеймами над дверями и на стенах домов… Однажды мы остановились на отдых в лесу недалеко от Адамовки Сеннинского района.

Была половина сентября — время желтых листьев, туманов и грибов. День задался пасмурный, лес неприветливо шумел. Мы вертели цигарки из свирепого самосада, от которого в горле перехватывало, и про который говорят: Тут подошел колхозник с корзиной грибов.

Тоже присел покурить, угостил хорошей бийской махоркой, разговорился, и чувствовалось, что он неспроста рассказывает нам местные новости, что он что-то не договаривает и в то же время присматривается к. Наконец он отозвал Кучерова в сторону: Вот уж, как говорится, на ловца и зверь бежит!

Ясно, что не случайно подсел к нам этот колхозник, и в лесу он наверняка искал не грибы, а встречи с нами. Кучеров обрадовался — такая удача! Да и я обрадовался, пожалуй, не меньше его — ведь и мне была необходима эта встреча. Встреча произошла на другой день около Курейши, прямо в поле, в копнах только что скошенного овса. Наш проводник привел из деревни троих. Один показался мне знакомым — это и был уполномоченный.

Он тоже признал. Ухаров, говоришь… Помню… Ну, этот справится! Многие наши общие знакомые ушли в армию, некоторые уже погибли. А вот он и одновременно с ним ряд других работников получил задание вернуться на землю, захваченную фашистами, для организации партизанского движения. Я рассказал ему о нашем отрядё и о тех отрядах, которые знаю, а он мне о лиознинском совещании ЦК КП б Б, которое проводил товарищ Пономаренко, о тех задачах, которые партия ставит перед партизанами, о размахе всенародного сопротивления врагу и об упорных боях, развертывающихся сейчас под Смоленском.

Они собрали технику со всей Европы. Это позволило им добиться тактического успеха. У нас сейчас подтягиваются резервы, которые скоро вступят в бой.

И партизаны не должны сидеть сложа руки. В Курейше мы встретились с представителем Сеннинского райкома, который возглавлял довольно крупный партизанский отряд. У сеннинцев была связь с Москвой, а нам как раз не хватало связи. И тут невольно я заговорил с уполномоченным ЦК о наших трудностях и сомнениях. Может быть, лучше было бы, если бы мы присоединились к Сеннинскому отряду? Тут все-таки постоянное руководство из центра, а мы предоставлены сами себе, ведем работу на ощупь.

Многие из наших бойцов только и мечтают, как бы выбраться из немецкого тыла, а иногда заводят разговор о том, чтобы сделать это организованно, всем отрядом. Я и сам не думал, что так долго придется партизанить, и считал, что в регулярной армии мог бы принести больше пользы.

Уполномоченный ответил мне довольно резко: На Большой земле люди найдутся. А мы должны создавать отряды. У нас здесь война. И чем больше отрядов, тем. Пускай они еще маленькие — вырастут, обрастут активом… Чтобы земля горела у гитлеровцев под ногами!. Вот и вы возвращайтесь обратно и действуйте самостоятельно. В каждом районе должен быть представитель ЦК. Отыщите его, свяжитесь с ним… И вот вы говорите: А иначе и быть не. Опыт гражданской войны нас не устраивает: Вернемся и будем партизанить, и мысль о переходе через линию фронта выбросим из головы… Вот бы только наладить связь с Москвой!.

Когда-то у нас будет своя радиостанция?. С одним из таких столкнулись мы, возвращаясь из Курейши. Еще по дороге узнали от крестьян, что в маленькую деревеньку названия не помню около Видоков вернулся раскулаченный мироед. Фашисты помогали ему собрать то, что было у него отобрано при раскулачивании, предоставили разные льготы и даже лесу дали на постройку дома. Дошли мы до деревни — и в самом деле: Нас он, кажется, не заметил. Мы свернули в проулок и за огородами остановились отдохнуть.

Нельзя ли чего достать в деревне? Иди-ка, Ваня, поговори с этим толстым, у него на всех хватит. Вот вы втроем пойдете. Ребята пошли, тихо-мирно попросили у кулака накормить .