Гостиница знатной дамы для приема близких знакомых

Александр Ралот. Бриллианты последней императрицы. - Первая Роса. Литературный клуб

Приёмная дамы в пеньюаре. Редактировать Личная гостиница великосветской дамы. Гостиная знатной дамы для приема близких знакомых. Леди Л. подумала, какое невероятно большое число близких она пережила. .. с Перси сам факт, что их наносит очень знатная дама, создавал у него, который он давал в Глендейл-Хаузе на приеме в честь принца Уэльского, . Не долго думая, ее поселили в небольшой гостинице "Пале-Ройяль" под. Гостиная знатной дамы для приема близких знакомых Вопрос: Небольшая гостиная богатой женщины для приема наиболее близких знакомых.

Поэтому в первые годы я приходила в школу сдавать экзамены экстерном. У меня не было никакого страха перед экзаменами, наоборот, они давали мне приятную возможность вырваться из моего ужасного заточения и пообщаться с ровесницами.

Сам экзамен мало интересовал меня — я была невнимательной, но, к счастью, достаточно способной, чтобы сдать экзамены без проблем. Часто я забывала вообще, зачем нахожусь в классе. Только с 12 лет я могла посещать 3-й класс частной гимназии Таганцевой. Мой отец, тем не менее, под впечатлением ранней смерти сына Александра, по-прежнему не одобрял.

Он меня очень любил, но был деспотом и не имел ни малейшего понятия о воспитании и психике ребёнка. Для меня дома поэтому царила невыносимая атмосфера.

К счастью, моя мать настаивала на том, чтобы я наконец пошла в школу, и она смогла добиться. В мой первый школьный день гувернантка моей матери дала мне пакет леденцов на дорогу. Я должна была их раздать моим одноклассникам, чтобы они хорошо ко мне относились. По одному этому можно судить, насколько разбирались окружавшие меня взрослые в педагогике. Зимой меня отвозила в школу моя бонна в закрытом экипаже с окнами. По дороге мы заходили в дом дирижёра Александра Хесина.

Это был двоюродный брат моей матери, он был женат на бывшей балерине. Они были знакомы с Козимой Вагнер и с дирижёром Артуром Никишем, который первым ездил с оркестром в полном составе и гастролировал по всей Европе. Я припоминаю, что Никиш был даже в Америке. Падчерица Хесина Лизутка училась в том же классе, что и я, поэтому мы всегда брали её с.

Когда мой отец однажды узнал, что у Лизутки насморк, он запретил её брать с собой, чтобы я не могла от неё заразиться. Это было абсурдом, ведь в школе мы всё равно были. Коля Хесин, сын дирижёра, был совсем не богат, у него не было тёплой воды, не готовилось горячей еды, только бутерброды с колбасой и сыром.

Поэтому мне у него очень понравилось. По крайней мере что-то совсем другое, спартанское — не то, что у нас дома. Коля был ещё студентом и был женат на Ксении, не еврейке, тоже студентке. К ним приходили многие студенты, атмосфера была очень приятная. Когда она выступала в роли Анны Карениной по Льву Толстому, то надевала шубу моей матери.

Из окна экипажа я видела почти каждый день стоящего на углу недалеко от гимназии кадета, который, видимо, учился в соседнем кадетском корпусе. Он был немного старше меня, мы смущенно улыбались, но никогда не сказали друг другу ни слова. Многие дети не хотят ходить в школу, я же наоборот была просто счастлива, когда была в школе. Не потому, что так хотела учиться, а потому что школа означала для меня свободу. Так мучительно я ощущала эту вечную опеку дома. Ещё сейчас у меня есть страх, с одной стороны, быть запертой, с другой стороны, я боюсь расстояний.

Так далеко, до самой старости, доходит влияние моего ужасного воспитания. Я познакомилась в школе с Клеопатрой, её называли Клёпа, дочерью одного очень богатого восточного врача. Уже тогда она писала стихи, читала запрещённые книги и была влюблена в собственного брата, который учился в дипломатической школе.

Клёпа считала, что её большой палец на руке похож на его палец, и поэтому она целовала свой собственный палец. Всё это мне очень импонировало.

В 14 лет я была ещё совсем наивна, и Клеопатра посвящала меня в тайны сексуальных отношений. Она делала это особым поэтическим образом, как пример она брала опыление цветов. Для меня было полезно вообще что-нибудь узнать о подобных вещах, поскольку я не имела ни малейшего понятия об интимных отношениях между мужчиной и женщиной.

Если моя мать после её первого поцелуя спросила свою гувернантку, не беременна ли она, то можно себе представить полное неведение в этой сфере в те времена. Сестра матери Евгения Финкельштейн начала истерично кричать, когда её муж в брачную ночь попытался приблизиться к.

Она подумала, что он сошёл с ума. Лизутка, дочь дирижёра Хесина, была такой стыдливой, что муж никогда не видел её обнажённой. Всё происходило в темноте. Сильное впечатление произвела на меня Ирина Богданова. Ирина умела так косить глазами, что у её одноклассников мурашки по коже пробегали. Это не было болезнью, она просто могла своими глазами вращать так, что её зрачки сходились в середине, они доходили до самой переносицы. Мы отводили взгляд, так ужасен был этот вид.

Многие более впечатлительные барышни вздрагивали. Я думаю, она использовала эти косые глаза, чтобы запугать своих одноклассников, это было для неё своего рода оружием. Я раскусила её уловку довольно. Но потрясения от этих странно устроенных глаз никто не мог избежать. Учителя поэтому её недолюбливали. Мне вспоминалась горгона Медуза из греческой мифологии.

Если бы Ирина поставила зеркало перед своим носом, то сама превратилась бы в камень, потому что могла смертельно испугаться своего собственного вида. В остальном она была довольно симпатичная. Ученицей она была никудышной, но у неё уже были поклонники, и она вела довольно свободный образ жизни, чего мне тоже хотелось. Я завидовала ей ещё потому, что у неё были старшие братья, и у них бывали вечера с танцами, на которые приходили друзья этих братьев. Эти молодые люди мне были очень интересны.

Почти все девочки были влюблены в какого-либо учителя. Я увлекалась учителем математики, он был инженер, очень некрасивый, похожий на поросёнка, но ведь он был учитель. Классная комната была квадратной, за партой сидели по две девочки. В углу за столом сидела классная дама Лидия Васильевна — маленькая, сутулая, рыжеволосая.

Классная дама не была учительницей, её задачей было следить за тишиной и порядком в классе во время перемены. Наша школьная форма состояла из коричневого платья и маленького чёрного фартука. Сестра моего отца, тетя Дора, была внешне очень импозантной.

Она была не очень хороша собой, но всегда элегантно и прилично одета. Её муж был врачом из Одессы, специалистом по лёгочным заболеваниям. Я вспоминаю один прекрасный солнечный день, мне было тогда, кажется, около 14 лет. Мы звенели нашими медными кружками, призывали бросать в них копейки и давали жертвователям белые искусственные ромашки.

Мы были молоды, и нам было весело. После обеда я схватила эту кружку и пошла в Азовский банк, в котором мой дедушка заключал свои биржевые сделки. Банк находился на Замковой площади под аркадами, недалеко от Зимнего дворца. Дедушка представил меня директорам, которые пополнили мою кружку золотой монетой в пять рублей.

Гордая, принесла я свою тяжёлую кружку на следующий день в школу. До революции лучшие ученики гимназий награждались настоящими серебряными и золотыми медалями.

Когда я закончила школу, была в разгаре революция, и я получила только свидетельство, в котором стояло: Я была так погружена в мои мечты, что налетела на дерево и ударилась головой. Лёжа на земле, я сказала матери: Меня принесли в гостиницу и вызвали врача.

Вместо неё должны были обязательно позвать ко мне тётю Маню, сестру дирижёра Хесина, перед смертью я хотела с ней попрощаться. Когда появился врач и обследовал меня, он установил, что ребёнок здоров, зато у матери проявляются болезненные симптомы.

Мы предприняли тогда поездку по Рейну. Пароход шёл на Кобленц, на нём вместе с нами находились дальние родственники моего отца, у которых был семилетний сын Павлик. Вдруг он перегнулся через поручни и попытался достать до воды.

Взрослые ругали его, а я пыталась его удержать. На что я ответила: В нашем экипаже мы поехали в театр и сказали кучеру, когда он должен за нами приехать. В середине представления у меня было ощущение, что я не могу глотать. Срочно вызванный врач поставил диагноз: Поэтому у меня была такая сухость во рту. Такие или подобные истории происходили нередко. Я не притворялась, я верила, что действительно умираю. Это было что-то вроде истерики. В нашей семье было несколько случаев помешательства, во всяком случае, много странностей и чудачеств.

Дочь брата моего дедушки попала в сумасшедший дом. Борис Финкельштейн, мой двоюродный брат, сошёл с ума. Двоюродная сестра моей матери была тоже чудаковатой. Она была настолько не в себе, что выколола иголкой на руке имя своего возлюбленного. Когда рука опухла, можно было разглядеть буквы. Она была влюблена в том числе в дирижёра Александра Хесина и приносила ему завтрак в постель.

Она была старой девой, очень умной, но невероятно некрасивой. Когда родилась моя сестра Елена, мне было уже 14 лет. Моя мать была в ужасном состоянии, роды были очень тяжёлыми, и Елена была тоже трудной девочкой. В возрасте двух или трёх лет она замолчала, и никто не мог заставить её говорить. Когда мы были в Павловске, где часто проводили летние месяцы, мой отец вызвал психиатра. Елена могла говорить, но была сердита и не хотела ни с кем разговаривать.

Врач заставил её каким-то образом раскрыть рот. Наша дача была двухэтажной. Елена была ещё маленькой, она убегала наверх и звала маму, и мать должна была каждый раз идти наверх, чтобы её забрать, потому что вниз она сама не могла спускаться. В году сестра уехала очень вовремя в Англию.

Позднее она стала диктором русскоязычного канала ВВС в Лондоне. Её манеру говорить хвалили. Когда она стала взрослой, мы не слишком хорошо понимали друг друга.

С ней всегда было много скандалов и ссор. При этом она была порядочным человеком. После войны она платила за нашу квартиру. Когда наша мать вернулась из Терезиена, сестра постаралась как можно скорее приехать из Лондона в Берлин, чтобы повидать нас, хотя воздушное сообщение было очень плохим. Несмотря на это, были постоянные скандалы. У неё была язва желудка, и она требовала, чтобы еда была готова к определённому часу.

Я не хотела, чтобы она гуляла с моей совсем ещё маленькой собачкой Бобой. Тогда она так разозлилась, что ругала меня по-русски последними словами. Я носила в то время её одежду, у меня совсем не было денег.

Но после таких оскорблений я не хотела больше надевать её вещи. Моя мать потребовала, чтобы сестра извинилась передо мной, тогда я могла бы вновь взять её блузки и юбки. Она извинилась, и я взяла вещи обратно. После войны она делала в Мюнхене политические доклады о временах нацизма.

Когда я была маленькой, мы проводили лето, лучшие месяцы в году, на нашей даче в Павловске, вместо того, чтобы, как было принято, выезжать за границу. В Павловске, расположенном недалеко от Петербурга, было множество вилл.

После революции оно было переименовано и называется теперь Пушкино, потому что Пушкин был воспитанником аристократического лицея, находившегося. На даче был большой сад со множеством цветов и ягодных кустов чёрной, белой и красной смородины, крыжовника и малины. Были грядки с клубникой, огурцами и редиской, на которых мне разрешалось самой сажать. Яблоневые, грушевые и сливовые деревья росли рядом с цветочными клумбами, всё было в цвету.

В больших количествах варились варенья и мармелады. Женщины часами сидели в саду и чистили фрукты для варенья. Я изображала продавщицу цветов и ягод, надевала передник, а на голову — деревенский платок, брала две корзины и безмен.

Я ходила по саду и собирала цветы и фрукты, которые продавала. Знакомые часто приезжали на несколько дней и ночевали у. Так что у меня было достаточно покупателей, чтобы распродать все мои товары.

Цены назначались в копейках, и взрослые играли в мою игру. Однажды моя мать с её бывшей старой гувернанткой и я с няней пошли на прогулку по Павловску. Люди, встречавшиеся нам, смеялись над этой странной процессией.

Молодая женщина с ребёнком на руках стояла у окна и тоже смеялась. Моя няня посмотрела на неё и сказала: Он был богатым купцом, она — красавицей.

Ей было 35 лет, у неё были медного цвета волосы и чёрные. У них была трёхлетняя дочь и её летний сын от предыдущего брака, которого она пыталась прятать от людей. Она стыдилась его и не хотела иметь такого взрослого сына. Он заикался и в других отношениях был не особенно презентабельным. Она была очень красива, и я была от неё в восторге.

Пока она молчала, могла сойти за парижанку, так была хороша. Но когда открывала рот, то говорила с таким ужасным идишским акцентом, что хотелось заткнуть уши. Моя няня приложила немало усилий, чтобы я не поддалась её влиянию. Я помню, что постоянно к ней бегала. В сущности, она была очень поверхностна, не начитана и вообще неумна. После революции я встретила её ещё раз в Берлине, но очарование исчезло.

Идиш — ужасный язык для человеческого слуха, иврит же, напротив, необыкновенно красив. Однажды во время одного религиозного праздника я слышала раввина. Конечно, я ничего не поняла, но слова звучали очень приятно. Владельцы дачи жили. У них было три сына, старшего звали Коля, ему было 16 лет, он был учеником юридической школы, носил униформу и готовился к карьере на дипломатическом поприще. Он целовал дамам руку, что мне очень нравилось.

Я всегда говорила о нём: В Павловске у меня был верный друг и спутник — Шарик. Однажды, когда я гуляла по саду, через дырку в заборе на наш участок прыгнул большой, лохматый пёс. Я испугалась — он был такой дикий. Я убежала в дом, моя мать обняла меня и успокоила.

Book: Галантные дамы

Потом я поняла, что он совсем безобидный и очень добрый, и между нами возникла большая дружба. Шарик сопровождал меня по полям и лугам. Он смотрел на меня снизу вверх, радовался, когда я смеялась, и вилял хвостом. Лето заканчивалось, дачи пустели одна за другой, окна закрывались и заколачивались гвоздями. Дни становились короче, листья начали желтеть и опадать, часто шли дожди. На дорогах можно было видеть большие повозки, запряжённые лошадьми, тяжело нагруженные всяческой домашней утварью и накрытые брезентом.

Это были вещи дачников, которые возвращались в город. Настало время и нам возвращаться в Петербург. Мы ехали до вокзала на извозчике, а Шарик бежал за повозкой с высунутым языком, весь растрёпанный и молча страдал всей своей бедной собачьей душой.

Это было наше прощание, больше мы его никогда не видели. Много лет прошло с тех пор как я, лежа в огромной копне и устремив глаза в небо, вдыхала запах свежего сена и мечтала, полная счастья в своей детской невинности. Васильки, ромашки… Ничто не возвращается, неумолимое время не стоит на месте.

Была ли я действительно тем ребёнком? В певиц и в теноров я постоянно влюблялась. Однажды отец позвал меня к себе в комнату и представил знаменитому, но ещё очень молодому тенору Леониду Собинову. Мои родители слышали его в опере и были в восторге от его голоса. Собинов принёс для моей матери орхидеи, отец дал мне эти цветы, а Собинов пожал мою руку. Это был великий день в моей детской жизни. Я была так горда, что сфотографировала этот букет на память. Я была очень мечтательным ребёнком.

В моей фантазии я построила дом, в котором жили прекрасные певицы и мои любимые артисты. С ними всегда случалось что-нибудь трагическое, чаще всего из-за безответной любви. Если мои герои были грустны, а это было постоянно, я утешала. Всё это происходило исключительно в моей голове. Я гуляла, погружённая в мои мечты, и не замечала ничего. У меня были красиво наряженные куклы с холодными стеклянными глазами, которых я не любила.

Вместо того, чтобы играть с ними, я вырезала портреты моих любимых артистов или членов царской семьи из открыток и выдумывала истории, которые с ними разыгрывала. Или же играла на пеленальном столике и вырезала из почтовых открыток деревню. Если по столу пробегал таракан, что случалось и в приличных квартирах, для меня это была собака, которая бежала по деревенской улице. Комнаты были с очень высокими потолками, украшенными маленькими летающими ангелочками. Под роялем было моё разбойничье логово, под клавишами я повесила тонкое одеяло и сидела за педалями.

Оттуда я намеревалась нападать на людей и грабить. Тётя Фанни, еще одна двоюродная сестра моей матери, хорошо играла на пианино. Когда она приходила к нам, мой отец просил её поиграть что-нибудь из Шопена. Я помню с тех времён сонаты Шопена, они связаны в моей памяти с детством. Детские игры назывались поэтично — горелки: Я читала приключенческие истории Майн Рида и детские романы писательницы Чарской.

Я всегда хотела быть мальчиком. Я лазала по заборам, и моим самым большим желанием было стать солдатом. С моей двоюродной сестрой я играла в оловянных солдатиков. Мы играли в войну и устраивали военные сражения. Я всегда хотела иметь трёхногую собаку, чтобы её баловать, и мой долг был бы ухаживать за. В моей памяти возникает одно дальнее путешествие, в котором я была в детстве. В царской России летние школьные каникулы длились три месяца.

Пристрастием большинства богатых буржуа было выезжать на это время за границу, хотя в России было много красивых мест. Например, я никогда не бывала на Кавказе или в Крыму, а каникулы проводила чаще всего в Швейцарии, Германии или Австрии.

Мне было 13 лет, шел год. В июле того года мы поехали в Аксенштайн, что в немецкой Швейцарии. Это был небольшой курорт, расположенный высоко в горах, недалеко от Люцерна. Мой отец недолго был с нами, он скучал за границей и читал целыми днями газеты. Я никогда не любила газеты, не читаю их и. Это очень огорчало тогда моего отца, он считал, что интеллигентная девочка должна знать, что происходит в мире. Как раз в это время пришла весть, что кронпринц Фердинанд австрийский и его жена убиты сербским анархистом в Сараево.

В августе года началась Первая мировая война. Германия была в союзе с Австрией, Россия — с Сербией. Отношение к нам немецко-говорящих швейцарцев изменилось молниеносно. Персонал в гостинице обращался с нами невежливо. Мы старались на улицах не говорить между собой по-русски, чтобы избежать неприятных ситуаций. Мы хотели как можно скорее обратно в Россию, но из-за войны не могли ехать через Германию.

Нам также не могли прислать деньги из России — переводы больше не принимались. Связь с Россией была прервана. Моя мать решила ехать в Терите, в французскую часть Швейцарии, где находились родственники её сестры Евгении, семья Финкельштейн. Тем временем мой отец был призван в армию, и в ранге капитана находился в кавалерийском гвардейском царском полку. Сохранились его фотографии, где он сидит на коне. У меня была фотография, где мой отец в ставке Верховного главнокомандующего вместе со своими товарищами по гвардейскому полку сидит прямо рядом с царём Николаем.

В те времена отец носил огромные усы. Эта фотография была помещена в книге, выпущенной к юбилею гвардейского полка. Когда отца хоронили в е годы в Берлине, многие бывшие гвардейские офицеры стояли у его могилы по обеим сторонам. Когда после Второй мировой войны приехал из Латинской Америки мой брат, чтобы повидать меня, я подарила ему эту книгу с фотографией нашего отца рядом с царём.

Перед отъездом из Петербурга в году мой отец отнёс все драгоценности моей матери, которые оценили в тысяч рублей, в Государственный банк и получил за них расписку. Он надеялся таким образом сохранить их в безопасности.

Небольшая комната богатой женщины 6 букв

После революции эта расписка не имела, разумеется, никакого значения. Тот клочок бумаги — это всё, что нам осталось от драгоценностей моей матери. Отец моего дяди Михаила получил как врач за свои заслуги, несмотря на то, что был евреем, потомственное дворянское звание. На все их вещи, на бельё, посуду была нанесена дворянская корона. Было странно и неприятно видеть, как они этим дворянством кичились. Во французской Швейцарии русских не ненавидели, поскольку Франция, как и Россия, входила в Антанту.

Швейцария тоже была тогда терзаема внутренними противоречиями. Мы совершали дальние прогулки по берегу Женевского озера и видели Шильонский замок, в котором в — годах был заточён Франсуа де Бонивар, борец за независимость Женевы. В гостинице, в которой жили Финкельштейны, остановились несколько русских аристократов, среди них госпожа Мария Павловна Родзянко со своими двумя младшими сыновьями, Сергеем и Виктором, граф Штенбокфермер и княгиня Энгалишен с летней дочерью, болезненной бледной девушкой.

Старший сын госпожи Родзянко Михаил стал впоследствии министром в кабинете Временного правительства Александра Керенского. Моя мать не хотела одна с детьми совершать это небольшое кругосветное путешествие из Швейцарии в Россию.

Мне было тогда 13 лет, моей младшей сестре 2 или 3 года. Мы присоединились к Финкельштейнам. Глава семьи, мой дядя Михаил Финкельштейн, тут же принял командование над группой путешественников.

Он постоянно считал своих овец и ужасно сердился, если кого-то не хватало. Мария Родзянко, обладавшая громким басом, была восхищена этим красивым мужчиной и его организаторским талантом. Но мой дядя вообще недолюбливал и избегал женщин, он был женат и гордился своими четырьмя детьми. Так началось наше путешествие на родину. Мы должны были сделать большой объезд вокруг Германии, чтобы попасть домой.

Нашей первой остановкой был Милан. Я хорошо помню превосходное спагетти в ресторане, но знаменитых произведений искусства и великолепных церквей я определённо не заметила. Проехав через всю Италию, мы прибыли в Бриндизи, тогда это был захолустный городишко на юге Италии. Было ужасно жарко, в узких улочках сидели нищие, прислонясь к стенам домов, мухи липли к их лицам. На улицах продавали жареные каштаны, которые готовились тут же на открытом огне. На корабле мы приплыли в Салоники. Загорелые греческие мальчики плавали в гавани вокруг корабля и ловили ртом монеты, которые им бросали пассажиры.

Спустя некоторое время мы прибыли в сербский город Ниш, в котором всё было невероятно убого. Я вспоминаю неопрятную гостиницу и грязный туалет, в котором перед унитазом были приделаны для ног две возвышающиеся каменные плиты.

Когда наша русская группа приехала в Ниш, в местной прессе появилось сообщение: Сыновья госпожи Родзянко вовсю развлекались, ведь они-то знали, кто на самом деле были Финкельштейны.

Они везде ходили с этой газетой и показывали её. На пути между Нишем и Софией под одним из железнодорожных вагонов был обнаружен вооружённый ножом преступник. Почему он там лежал и хотел ли кого-то убить, об этом я так и не узнала.

Столица Болгарии София выглядела очень по-русски, повсюду были церкви с куполами луковичной формы. Улицы были широкими, звенели колокола. Я чувствовала близость родины. Улицы были заполнены хорошо одетыми людьми, были шикарные магазины, а из кафе и ресторанов доносились мелодии румынской музыки, исполняемой на скрипках. Наконец, мы приехали в Одессу, где провели неделю у тёти Доры, сестры моего отца, а наши попутчики разъехались в разные стороны, их словно ветром сдуло.

Одесса была красивым городом, в то время международным портом, на улицах можно было слышать, как люди говорили на разных языках. Наконец, мы поехали домой в Петербург.

Перед революцией Петербург не был затронут войной, её здесь почти не замечали. Для буржуазных семей не было никаких проблем с продовольствием. Появилось много иллюстрированных журналов, в которых писали о войне и прославляли солдат. Были в том числе фотографии женщин из дворянских семей и из высшего общества, которые прошли обучение на ускоренных курсах медсестёр, чтобы уметь ухаживать за ранеными.

Виллегероде проповедовал в церкви св. Петра, единственной лютеранской церкви Петербурга. От него исходил своего рода свет. Он меня конфирмовал, и я часто приходила в его квартиру. С ним я могла говорить обо всём. Хотя мы, разумеется, говорили главным образом о других вещах, я не боялась заговорить с ним и об этих книгах. У него я чувствовала себя совершенно свободной. То недолгое время, когда мне посчастливилось знать этого необычного человека, было словно освещено изнутри.

Я не могу точно объяснить, что это было, но я чувствовала внутри огромную радость, ясность и чистоту. Он был высокого роста, светловолос, носил усы, у него была скромная жена и сын Герхард. В его кабинете стояла лампа с зелёным абажуром, которая излучала уют и спокойствие.

Продуктов тогда уже едва хватало, жена пастора готовила из ржаной муки, воды, сахарина и какой-то приправы вкусное пенистое кушанье. Сейчас никто не стал бы такое есть, а тогда это был деликатес. После одних похорон он неожиданно умер от сердечного приступа. Я хорошо помню, как я в глубокой печали стояла у его гроба, установленного для прощания. Он был похоронен на Смоленском кладбище.

Я часто приходила на его могилу и написала стихотворение, в котором были слова: Тогда у моего дедушки ещё были деньги, но мы, тем не менее, не могли долго жить в этом пансионе, потому что он был просто слишком дорогим. В это время в витринах недорогих ресторанов с садами висели таблички с надписью: Это была излюбленная традиция.

За столами можно было видеть мужчин, играющих в скат на клеёнках с весёлой расцветкой, женщин за вязанием спицами и крючком. Люди приносили с собой из дома кофе, чай, бутерброды или пирожные. Итак, еда была, и тогда заказывали чайник с кипятком, чтобы заварить кофе. Чашки, тарелки, ложки и ножи выдавались в ресторане напрокат за плату. По утрам в воскресенье я часто ездила с моей матерью, сестрой Еленой и братом Сергеем, с нами были ещё мои двоюродные брат Андрей и сестра Шура Финкельштейны, в ресторан с садом в Целендорф.

Напротив ресторана было чистое поле. Я хорошо помню, как чудесно было бегать по этому полю, вдыхать запах свежескошенной травы и ощущать бесконечную внутреннюю свободу. Я была молода, у меня всё ещё было впереди. И мне было море по колено, так легко было у меня на душе. В одном из таких садов-ресторанов в конце Паульсборнерштрассе по воскресным и праздничным дням играл оркестр.

Один из музыкантов, лысый скрипач, пел весёлые шлягеры. Я хорошо помню, как он танцует на одном месте, прижимая к груди скрипку и распевая на мотив известной песенки: С одним из друзей Андрея Финкельштейна мы очень мило танцевали и договорились встретиться. Он пришёл на свидание, но с самого начала сказал мне, что женщины его совсем не интересуют, и мой пыл после такой откровенности значительно поумерился.

Недалеко от нашего дома, на углу Курфюрстендамм и Иоахим-Фридрих-Штрассе, жила русско-еврейская семья Коганов. Тут же жила сестра Когана и её сын, писатель Овадий Савич, который был женат на дочери одного московского раввина. Овадий Савич был очень дружен с Ильёй Эренбургом. Позже он возвратился в Советский Союз и умер там молодым. Савич был странным человеком. Когда однажды поздно ночью по дороге домой он должен был проходить мимо вокзала Zоо, то попросил меня проводить.

У него был панический страх, что с ним могут заговорить проститутки. В квартире Коганов собирались каждую пятницу друзья и знакомые. Зажигались свечи, и старый Коган читал молитвы, склонясь над халой, излюбленным хлебом русских евреев. Потом ели разные еврейские блюда, например, фаршированную щуку в соусе с хреном.

Приходили также друзья Овадия Савича и сына Когана. Мы танцевали под музыку патефона: Овадий Савич был хорошим танцором. Все развлекались, и было весело. В одну из таких пятниц я познакомилась с неким Поличеком, другом Савича. Он был учителем химии. Я думаю, он был чехом по происхождению. Мы шли вместе по Курфюрстендамм по направлению к Аугсбургштрассе. Поличек говорил мне, что хочет жениться и завтра утром должен встретить свою невесту на вокзале Zоо. Он спросил меня, не хочу ли я посмотреть его квартиру.

Я была довольно испорченная девушка. Он дал честное слово. Собственно говоря, он хотел на следующий день привести в квартиру свою невесту. Трамвай тогда проходил вдоль Курфюрстендамм. Небольшая квартира в Вильмерсдорф, недалеко от Несторштрассе была мило обставлена. Мы начали обниматься, но он хотел, конечно, большего! Я же не хотела. Это было неприличным, ведь он ждал свою невесту. Он очень разозлился, что я отвергла его, и в отместку укусил меня в шею так сильно, что спустя месяцы у меня был на этом месте синяк.

В сущности, он был прав, я сама виновата, что так произошло. В один из вечеров я встретила у Савича двух режиссёров и сценариста Натана Зархи из Советского Союза.

Они были в Берлине, чтобы здесь снять часть фильма. С Натаном Зархи я была некоторое время дружна. В ту пятницу вечером я рассказала этим кинодеятелям о наших воскресных семейных поездках. Они были в восторге и хотели в ближайшее воскресенье обязательно поехать с нами. В следующее воскресенье мы встретились на трамвайной остановке и вместо Целендорфа, где можно было самим готовить кофе, поехали в сторону Ваннзее, в дорогой ресторан. Материальное положение нашей семьи в то время было очень плохим, а эти люди производили впечатление весьма богатых.

Они нас пригласили, и мы могли заказывать то, что хотели. Сергей и Елена были тогда ещё большими детьми, они ели больше, чем могли переварить, и в конце концов им стало плохо. Елена, восхищённая таким богатством, сказала моей хорошенькой двоюродной сестре Шуре, которой только что исполнилось 18 лет: Потом мы плыли пароходом по Ваннзее. В те времена мы были совсем не избалованы и потому более чем довольны.

Мой дедушка недавно умер, и мы были почти бедны. Шура, Натан Зархи и я провели там однажды вечер. Шура хотела танцевать, и Зархи нанял жиголо, потому что сам не умел танцевать. Потом он купил для нас у продавщицы цветов, ходившей между столиками ресторана, большой букет красных роз. Они были очень дорогими, и я не могла этому по-настоящему радоваться. Меня угнетало то, что так много денег тратилось на пустяки, в то время как дома мы считали каждый пфенниг.

Сдобный хлеб и фруктовый мармелад были для нас роскошью.

"Мы не нищие" (Из дневника Е.Г.Ольденбург)

На следующий день я поборола себя и рассказала Зархи, что я думаю о его расточительстве. Он смеялся и высказался в том духе, что я больше гожусь для роли жены, чем возлюбленной. В кафе на Генриеттенплац в районе Галензее, куда я приходила почти каждый день с матерью, я познакомилась с модисткой Анитой. Я думаю, что это была реакция на дружбу с Андреем Белым, чей образ мыслей был грандиозным и слишком сложным для.

С ним я была, конечно, в напряжении и чувствовала себя усталой, иногда мне хотелось жить беззаботно, быть немного проще и говорить банальности. Анита была довольно легкомысленной девушкой. Одного из её многочисленных друзей звали Вилли, он был официантом в вагоне-ресторане.

Однажды на голове у неё была интересная шляпа, напоминающая кастрюлю. Анита с удовольствием гуляла и с писателями. Они не были эмигрантами, у них были советские паспорта, они прибыли в Берлин исключительно как туристы. Овадий Савич был тоже в этой компании, а в качестве других экскурсоводов нас сопровождали Анита и Вилли. Я уверена, что наши советские гости были довольны. Вера Инбер была небольшого роста, она говорила о себе: Тынянов тоже был невысокого роста и хромал.

Если я не ошибаюсь, он был женат на сестре Шкловского. Он был известным писателем в России, но за границей его мало знают. Из каждого ресторана Вилли брал что-нибудь на память, то подставку под пивную кружку, то ложку или рюмку. На улицах он спрашивал у стоявших вокруг проституток о их ценах: Поэтому он пытался всеми возможными путями заработать деньги, а в конце жизни был маклером.

Для этой профессии отец совершенно не годился и часто бывал обманут своими же коллегами. После его смерти на счету нотариуса Буша осталась по тем временам очень значительная сумма: Когда мы с матерью хотели забрать эти деньги, нотариус сказал нам, что другой маклер заявил о своих притязаниях на эти комиссионные. Но у того человека не было никаких возможностей в судебном порядке получить эти деньги. Поэтому мы должны были быть осторожны, чтобы он на нас не напал на улице и не отнял деньги. Такие нравы царили тогда в этой профессии.

Я вспоминаю, как мы с моей матерью, в страхе, что нас могут преследовать, мчались по Унтер ден Линден, чтобы добежать до нашего трамвая и спрятать деньги в надёжном месте. Теперь я хочу рассказать ещё кое-что о Берлине х годов. По профессии он был адвокатом, принадлежал к партии социал-революционеров эсеры и после Февральской революции был во главе Временного правительства до тех пор, пока его в октябре года не сверг Ленин.

Он был хорошим оратором. Ему удалось целые полгода удерживать солдат на фронте. Русские были большими патриотами, но лишения, которые принесла война, изнуряли людей, а извещения о множестве погибших солдат приводили их в отчаяние.

Я лично мало имела дел с Керенским, потому что он был ответственным за политическую часть газеты, а я работала исключительно для литературного отдела. Но несколько раз у меня была возможность говорить с. Он был невысокого роста, у него были коротко стриженые волосы. Чаще всего он носил коричневую куртку. Я рассказала, что вынуждена была спрятать его фотографию после прихода к власти большевиков. Он рассмеялся, когда это услышал. С появлением Ленина Временное правительство проиграло свою игру, и Керенский должен был немедленно бежать из России.

Однажды Осоргин пригласил меня в свой кабинет и дал целую стопку книг со словами: Я сказала ему, что не смогу прочитать так много книг за одну неделю.

Вы просматривайте их слева направо. Как рецензент вы должны учиться читать. Я приняла это к сведению, и его совет мне пригодился. Позже я тоже часто пользовалась этим методом. Михаил Осоргин страдал приступами ишиаса.

Часто из-за этого он не мог выйти из дома, и его жена отправлялась развлечься без. Иногда я оставалась одна с ним в квартире. Будучи женат, он интересовался и другими женщинами. Кроме того, Осоргин был замечательным человеком — воплощённый идеал русского интеллигента. Он жил со своей женой на Виктория-Луиза-Плац. Мы целовались, но дальше между нами ничего не происходило. Иногда появлялась его жена посмотреть, чем мы занимаемся, под предлогом, что забыла зонтик или сумочку.

Она была страшно ревнива. Позже он писал мне из Парижа, что не простил себе, что не лишил меня тогда невинности. В Париже даже шестимесячные девочки неверны своим кормилицам, там вообще не бывает невинных девушек. Во Франции он развёлся со своей женой и женился на очень юной девушке, она была из рода Тургеневых. Я познакомилась тогда и с Алексеем Толстым. Керенский и Толстой спорили друг с другом в своих газетах и обменивались при случае взаимными оскорблениями.

Толстой звал меня работать у него, но я была довольна моими эсерами и осталась у Керенского. В эти дни мне встретился случайно на улице Александр Бахрах, мой дальний родственник.

Я знала его ещё маленьким мальчиком, но в детстве мы виделись редко, его родители жили не в Петербурге. Ему было 20 лет, он был примерно на год моложе. Бахрах происходил из очень мещанской буржуазной семьи, которая с литературной богемой не имела ничего общего. Он сам, тем не менее, был неглуп и очень начитан. Он подружился со многими писателями и артистами.

Большой скандал произошёл с Виктором Шкловским. Вместе с Бахрахом мы написали несколько негативную статью на одно из его произведений. Нам пришлось стать свидетелями того, как страшно злой Шкловский появился в редакции, схватил стул и сильно стукнул им об пол. При этом он орал: Скоро Бахрах покинул Берлин и уехал в Париж, где некоторое время был секретарём нобелевского лауреата Ивана Бунина. Мы переписывались с ним какое-то время, потом контакты постепенно прекратились.

Он представил там мало лестное для меня и, на мой взгляд, не соответствующее действительности мнение, будто бы я тогда навязалась Андрею Белому в друзья, что меня не слишком задело. Несколько лет тому назад, будучи в Кёльне в связи с докладом об Иване Бунине, Бахрах прилетел на З дня в Берлин, чтобы увидеть меня спустя 60 лет после нашего расставания. Несколько недель тому назад мне позвонила его жена из Парижа и сообщила, что он умер.

Но я хочу вернуться в е годы. В моей памяти неожиданно возникла Татида, которая тоже каким-то образом входила в наш круг, хотя я даже не уверена, занималась ли она литературной работой. Она была старше меня, не особенно красива, у неё были тёмные волосы. Татида была дружна с поэтом Максимилианом Александровичем Волошиным, к которому она иногда приезжала на дачу в Крым. Однажды вечером мы гуляли и сели отдохнуть на лавку на Бисмарк Аллее.

Возле нас сидел немец. Мы говорили между собой по-русски. Я сорвала ветку акации со стоявшего за лавкой дерева. Вдруг немец подскочил и ударил меня за это своей тростью по пальцам. Тогда я рассмеялась, но этот случай ясно показывает, с какой ненавистью немецкие обыватели относились к русским эмигрантам.

В общем, куда ни глянь, Москва перестраивалась, меняла привычный облик — привычный для москвичей: Мы с Николаем Корнеевичем ходили в театры. В вагон-редакцию возвращались ночью по плохо освещенным железнодорожным путям.

Под ногами копоть, мазут, остатки талого мартовского снега. Днем ходили в депо, разговаривали с машинистами, писали газетные заметки. Как известно, поездки сближают, и в вагоне-редакции мы с Николаем Корнеевичем нашли много поводов для сближения.

Главным — была любовь к стихам. Мы оба любили Тютчева, Фета, что для тех лет было некоторым анахронизмом. Сбежав от прелестного, но несколько утомившего нас за неделю острословия Александра Флита и неудержимо талантливых шаржей Ивана Шабанова на всех, кто его окружал, мы укрывались в тамбуре и наизусть читали стихи.

То есть читал Николай Корнеевич, а я лишь подбрасывал ему время от времени отдельные строчки. Он прекрасно читал стихи — экспрессивно и музыкально, хотя не любил и не понимал музыки, объясняя свое неприятие ее логично и убедительно, как объяснял. Он со смехом говорил, что в Филармонии, которую он иногда посещает, чтобы составить компанию жене, пересчитывает от нечего делать во время концерта трубы органа.

И с замираньем и смятеньем Я взором мерил глубину, В которой с каждым я мгновеньем Все невозвратнее тону. После войны почти каждое лето мы бывали с ним в Коктебеле, и когда гуляли вечером по шоссе, под южным звездным небом, он часто под звон цикад твердил эти строки.

Очень любили мы оба бунинское стихотворение: Летний ветер мотает И ко мне долетает Свет улыбки твоей. И мы говорили о неотступной потребности большого таланта как можно полнее выразить, сохранить самые дороги для него впечатления. Мы оба любили Блока, могли без конца вспоминать его стихи, особенно из третьего тома. Вероятно, со стороны чудно было бы посмотреть и послушать, как мы по очереди угрожающе кричали друг другу: Подойди, подползи, я ударю, И как кошка ощеришься ты!

Сложней обстояло с нашим восприятием Мандельштама и Пастернака. Что до Мандельштама — казалось бы, склонность того к мыслям, ассоциациям историко-культурного ряда, связанным с эллинизмом, античностью, должна быть близка и понятна образованному и тоже склонному к историческим параллелям Николаю Чуковскому.

Но опять же ему не хватало в стихах Мандальштама, особенно поздних, прямой, строгой логики, какая, скажем, в избытке была у Брюсова, хотя к Брюсову Николай Корнеевич был сравнительно равнодушен, как вообще к символистам, кроме Блока и Сологуба. Коля считал многие стихи Мандельштама стихами в так называемом антологическом роде, какие писали Щербина, Мей, Майков и другие, откровенно говоря, малоинтересные мне поэты. Малоинтресны, кстати, они были и Чуковскому — тем непростительнее, я считал, ставить рядом с ними Осипа Мандельштама с его тончайшим проникновением в дух, а не в букву эллинизма… Итак, наши с Колей поэтические вкусы в чем-то совпадали, в чем-то рознились.

Но были у нас и резкие расхождения — резкие до ссор, до крайностей, какие, судя по началу наших взаимоотношений, были неизбежны.

Забегая вперед, скажу, что неприятие этих поэтов сохранилось до конца его жизни, разве что с годами стало не столь азартно — он перестал ни с того ни с сего на них нападать, как это было в молодости. Не скрою, я обижался и за них и за. Но вернусь к нашим все более и более частым и дружным совместным поездкам. Через год после железнодорожного рейда, летом, перед Первым съездом писателей, мы поехали в Мурманск. С этим городом познакомились мы уже раньше: К году город Мурманск успел измениться, но не очень: Но прибавилось жилых домов, увеличился порт, появился клуб с большим театральным залом, где и встретились мы с читателями.

Я старался отвлечь от них внимание Николая Корнеевича, впрочем, и без того отвлеченного и озабоченного предстоящим своим выступлением и смотревшего не вниз, в первый ряд, а, как это часто бывает, куда-то вдаль, поверх голов… Это пример того, как знаменитая фамилия не только не помогала Николаю Корнеевичу в литературе и в жизни, но мешала, причиняла боль, приводила к обидным недоразумениям.

Один случай был особенно дикий и глупый. Мы жили в Ялте, в писательском Доме творчества. Соседний дом отдыха или санаторий, не помню попросил выступить у них перед случайными, типично курортными слушателями.

Можно себе представить чувство неловкости, овладевшее всеми участниками литературного вечера. Мы боялись взглянуть на Николая Чуковского. А ведь он к тому времени год был автором семи или восьми книг, детских и взрослых.

Еще о Мурманске года. Днем мы пошли прогуляться в горы, — во время войны, когда я снова попал на Мурман, их называли сопками и за каждую сопку упорно сражались. Поднявшись на возвышавшееся над городом плато, мы оказались вдруг на унылом болоте и увидели вдали странное кладбище: Это произвело на нас сильное впечатление, сохранившееся надолго, можно сказать — навсегда. К тому времени я уже отлично знал и ценил его профессиональную зоркость: Поездки, поездки, сближавшие нас поездки — их было. Одна из самых длительных и самых приятных была поездка весной года в Крым, а затем под Одессу, в дом отдыха украинских писателей, на бывшую дачу писателя Федорова, друга Бунина, Горького, Телешова и других писателей-знаньевцев.

Мы провели на юге около двух месяцев. Это были решающие месяцы для нашей дружбы. Пожалуй, еще никогда мы не обсудили столько тем и вопросов, обсудили в горячих спорах.

Мы спорили, лазая по отрогам Яйлы и кружа на теннисном корте, — корт был единственной ровной, строго горизонтальной площадкой на всем огромном усадебном участке ялтинского Дома творчества, все дороги и дорожки которого вели вверх или вниз; там были не только крутые обрывы, но имелся даже свой водопад, который, правда, как и знаменитый Учан-Су на Яйле, действовал только ранней весной, когда горные речки полноводны. Сколько кругов мы сделали по теннисному корту, сосчитать невозможно.

Касательно прозы наши вкусы в чем-то сходились, но во многом были диаметрально противоположны. Скажем, мы оба преклонялись перед Достоевским и совершенно по-разному относились к Гоголю. Колю отталкивали густая образность, метафоричность, красоты стиля раннего Гоголя, а я все это любил. Отсюда и наше разное отношение, скажем, к Бабелю, которого Коля совсем не принимал.

Я резко вмешался в спор: Еще лучше, когда незаметна страница. Но лучше всего, когда незаметно произведение. Рассердился и Коля, сказав, что это не мысль, а хохма. Так проходили многие наши беседы, и нужно удивляться тому, что они кончались сравнительно мирно, что мы после этих перепалок находили возможным вновь и вновь встречаться. Посверкав глазами и ощутив смятение в душе, я вдруг чувствовал, что пора и честь знать, погорячился и хватит, а Коля, вглядевшись в мое лицо, вдруг говорил: Читатели этих строк могут подумать, что такие литературные стычки происходили лишь в молодости, — это понятно, объяснимо, естественно.

Но я опять забежал далеко вперед, — вперед, потому что спорили мы. Лишь война на время прервала наши споры. Мы встречались тогда не слишком часто, но дни и часы наших встреч нельзя не запомнить: Они были очень разные, эти месяцы, и уже потому их нельзя забыть. Кроме того, Коля был тогда особенно дружелюбен, заботлив и даже нежен, — это тоже незабываемо. Территориально нас разбросали самые первые дни войны. Коля еще в году, перед войной с Финляндией, был причислен к флоту и с первых же дней Великой Отечественной стал служить в военно-морской газете, писать о военно-морской авиации.

Меня 24 июня направили на сухопутный фронт, на Мурман, и лишь в середине августа, за полмесяца до блокады, отозвали обратно в Ленинград, в расположение ТАСС. Я сказал — за полмесяца, но фактически блокада началась даже раньше. Случилось так, что нас с Колей одновременно командировали в летную часть, мы под вечер отправились дачным поездом, вышли из него на конечном пункте — на станции Званка теперешний Волховпроехали на автобусе по живописному берегу реки Волхов до Новой Ладоги, городка, заселенного до войны главным образом людьми преклонного возраста, — там размещались инвалидные дома собеса, которые теперь эвакуированы в глубь страны.

На лодке мы перебрались на противоположный берег нетерпение не позволило нам дождаться парома — этой постоянной переправы через реку и уже поздним вечером попали в военный городок для летного состава. Нам предложили переночевать у летчиков, в большой комнате, уставленной десятками аккуратно застеленных коек.